«Я понял, в чём ваша беда: вы слишком серьёзны.
Умное лицо — это ещё не признак ума, господа.
Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица.
Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!»

Карл Фридрих Иероним барон фон Мюнхгаузен

Ящик «Хорай»

Я всего лишь один — но один, как минимум; я не могу сделать все — но сделать что-то могу; и если я не могу сделать псе — это не повод отказываться сделать хоть что-то.

Эдвард Э. Хэйл

 

«Ларри, что тебе непонятно в таком простом слове: Нет?» - спросила я своего мужа-врача, настаивавшего, чтобы я в середине декабря ехала с ним на медицинский семинар у озера Тахо на севере Калифорнии.

«Ну мне не хочется ехать туда одному», - умолял меня Ларри. — «Подумай хорошенько о том. что я предлагаю. Мы оседлаем «Зевса» (это наш дом на колесах). Сиди себе в тепле и шей своих плюшевых мишек, пока я на семинаре! Обед — в ресторане, так что ни готовка, ни мытье посуды тебе не грозят.»

Перспектива променять рождественскую суету на тишину гор показалась мне заманчивой, так что на следующее утро я сидела рядом с Ларри в кабине «Зевса», мчавшегося в сторону Тахо.

Теплое солнышко, прогнавшее холод из долины Сакраменто, заодно развеяло и дурные предчувствия, гнездившиеся в моей душе.

Но позже, после того как дорога перевалила через предгорья Сьерры, на небо накатились грозные низкие тучи, и на смену ясному солнечному утру пришел сумрачный полдень. Ларри включил радио. Вместо музыки нас приветствовал голос: «Вы слушаете прогноз погоды. На Сьерра-Неваду надвигается мощный буран. Рекомендуем автомобилистам надеть на колеса цепи и приготовиться к снегопаду — временами очень сильному.».

Когда мы миновали вершину Доннер, снег уже полностью укрыл дорогу пушистым покрывалом. Фары едва пробивали белую пелену.

«Недаром мне так хотелось остаться дома!» — захныкала я.

«Не беспокойся», — утешил меня Ларри. — «Вместо Тахо поедем в Рино. Я знаю небольшую стоянку для трейлеров, где мы можем стать на якорь в непосредственной близости от лучших благ цивилизации — казино, рестораны... Будем жить припеваючи в своей берлоге и иногда выбираться на какие-нибудь шоу. Не пройдет и часа, как мы доберемся туда.»

Там мы и остановились — на стоянке для автотуристов. Живые и здоровые, но отрезанные от дома метелью и горным хребтом. Снег шел и назавтра, и на следующий день, и на третий.

После того как мы прочли все, что у нас было с собой, время стало тяжелым и вязким. Неожиданно Ларри пришла в голову идея:

«Давай-ка устроим рождественскую вечеринку. Прямо здесь. Пригласим всех, кто есть на стоянке. Должно быть, они тоже сходят с ума от скуки.»

«Замечательно!» — обрадовалась я. — «Где мой ящик для письменных принадлежностей? Напишу-ка я приглашения.»

Ящик у меня необычный. На самом деле это портативная японская конторка тансу. Длина — 20 дюймов, высота — 12, ширина — 8. Ребра тансу защищены уголками из черного железа, под крышкой на петлях скрывается неглубокое отделение для пузырька с тушью и набора кистей, а из передней части выдвигаются семь ящичков разных размеров.

Ящички тончайшей работы скреплены при помощи бамбуковых шпонок вместо гвоздей. И у каждого — свой собственный крохотный замочек. Все поверхности тансу приобрели тот особый темно-коричневый блеск старины, какой получается, когда дерево 200 лет любовно натирают воском. Ларри подарил мне эту вещь вскоре после свадьбы.

Достав из-под крышки тансу тушь и широкие перья, я фигурными каллиграфическими буквами вывела полдюжины приглашений:

ВЕЧЕРИНКА!
СЕГОДНЯ В 8 ВЕЧЕРА ПРИХОДИТЕ
Б КОЛЕСНЫЙ ДОМ «ЗЕВС», СТОЯНКА № 23.
ПРИНОСИТЕ С СОБОЙ ЕДУ ДЛЯ СЕБЯ
И СОСЕДА.

Мы поставили на каждом приглашении свои подписи и затем, передвигаясь по колено в снегу, аккуратно прицепили приглашения к машинам, которые, должно быть, издали выглядели как маковые зернышки, рассыпанные по белому платку. В назначенный час к нашим дверям стали подходить веселые незнакомцы с аппетитной едой, напитками и сладостями. Мы болтали, обменивались впечатлениями о дорожных приключениях, рассказывали анекдоты и пели старые песни. Часа через два вся компания удалилась так же дружно, как и пришла. Но едва я сняла туфли, снова раздался стук в дверь.

«Простите за опоздание», — раздался голос из тьмы, — «мы Миллеры из соседнего трейлера.»

«Входите! Повеселиться никогда не поздно!» — крикнула я.

«Альберт Миллер», - представился молодой человек с раскрасневшимся от мороза лицом, — а это моя жена Салли. Салли робко протянула нам ладонь для рукопожатия, томно села в мягкое кресло и застыла там в безмолвном оцепенении. Ал (как предпочитал называть себя наш гость) рассказывал о себе: он программист, они с Салли живут в Сан-Франциско, а последние два месяца путешествуют по западным штатам. Салли за все время не произнесла ни слова. Было непонятно, то ли женщина больна, то ли устала, то ли скучает.

Когда подали чай, она неохотно отпила глоточек и стала искать, куда бы поставить чашку с блюдцем. Для этого ей пришлось отодвинуть мой ящик для письменных принадлежностей, который я по невнимательности оставила на кофейном столике. Когда Салли откинула в сторону свои каштановые волосы и сосредоточила взгляд серо-зеленых глаз на этом необычном предмете, маска угрюмости на ее лице вдруг растаяла. Оказалось, что она младше, чем я думала вначале, — возможно, ей не было и тридцати. Потом Салли снова удалилась в свой внутренний мир и стала апатичной.

В этот миг мы с Ларри поймали себя на том, что пялимся на нее во все глаза. Чтобы разрядить напряжение, я решила рассказать о своем ящике:

«В начале XIX века большинство японцев были неграмотны•. Такими ящиками пользовались писцы, странствовавшие из деревни в деревню.»

• Автор ошибается. Едва ли многие страны в то время могли похвастаться столь высокой грамотностью, какая была в Японии. К концу XVIII века грамотными были почти 100% самураев (и 50% женщин из самурайских семей), до 80% купцов и половина ремесленников и крестьян.

Моя попытка оживить беседу не увенчалась успехом. Мысли Салли витали где-то далеко. Ал встал и потянулся за шарфом, сказав, что пора идти домой. Попрощавшись, он торопливо добавил, протягивая нам книжечку:

«В вашем приглашении сказано приносить с собой угощение, но Салли не готовит. Зато мы прихватили сборник ее стихов. Раньше Салли писала стихи... очень даже неплохие. Вот, возьмите.»

Спустя несколько секунд пара растворилась в ночи.

«Я уже где-то видел это лицо прежде», — сказал Ларри, после того как наши гости ушли. — «Нет, не Салли Миллер, а ее маску. Только вспомнить бы где...»

Следующее утро принесло вдоволь тепла и света, с лихвой компенсируя холод и сумрак предыдущих дней, — словно природа оштрафовала сама себя за свои капризы. Когда мы с Ларри сметали снег с крыши своего самоходного дома, подошел Ал Миллер и поинтересовался:

«Собрались уезжать?»

«Ага. Пора возвращаться к жерновам повседневности», — ответил Ларри.

Ал стал энергично топать ногами по снегу. Хочет согреться? Нет. Меня не оставляло чувство, что он пытается собраться с духом, чтобы что-то сказать.

«Прежде чем вы уедете, хочу попросить прощения за вчерашний вечер», — начал Ал. — «У Салли глубокая депрессия. Получив ваше приглашение, я едва уговорил жену выйти из трейлера. Надеялся, что новые лица и атмосфера праздника хоть немного растормошат ее. Я ошибался. Простите.»

Ал помолчал, теребя свой длинный шарф, и затем продолжил:

«Три месяца назад мы родили ребеночка... то есть Салли родила. Нас не коснулись страхи и тревоги, свойственные молодым родителям: мальчик родился совершенно здоровый и очень крепенький. Но через четыре дня после возвращения из роддома мы нашли его в колыбельке мертвым.

Врачи называют это СВДС. Слышали о таком? Синдром внезапной детской смерти. Предварительных симптомов нет. Причин нет. Спасения нет. После этого Салли впала в депрессию. Врачи прописывали ей транквилизаторы и антидепрессанты, но таблетки только маскируют симптомы, а помогать — не помогают. Друзья посоветовали мне увезти Салли подальше из дома, где все пропитано воспоминаниями, и я купил этот трейлер. С тех пор мы все время в дороге. Но и от этого толку мало.

Мне хотелось что-то сказать, но любые слова казались неуместными. Мы просто пожелали друг другу доброго пути и разошлись по машинам.

«Теперь я вспомнил, где видел Салли!» — воскликнул Ларри, — «То есть не Салли Миллер из соседнего трейлера, но этот типаж — таких же живых мертвецов. Это было во время интернатуры в женской психиатрической клинике, где я наблюдал угрюмых замкнутых депрессивных женщин — точь-в-точь таких, как Салли, безнадежно блуждающих внутри своих повредившихся умов и покинутых душами тел.»

«Бедняжка», — продолжал Ларри, — «перспективы ее выздоровления столь же призрачны, как и в XVIII веке, когда таких женщин опускали в кишащие змеями ямы, — врачи полагали, что поскольку эта болезнь вызвана потрясением, то и лечить ее нужно потрясением, только еще более жестким.»

Готовясь к отъезду, Ларри принялся пинать колеса трейлера (не нужно ли подкачать) и проверять уровень масла в моторе. Когда он вернулся в жилой отсек, чтобы умыться, то обнаружил, что я освобождаю все ящички моей японской походной конторки.

«Что ты делаешь?» — удивился он.

«Подарю ящик Салли», — ответила я. — «Сейчас заверну его в бумагу, обвяжу ленточкой и отдам.»

«С ума сошла? Ты забыла, как много значит эта вещица для нас обоих? Забыла, скольких она денег стоит? И вот так — взять и отдать ее совершенно чужому человеку! Зачем?»

Если у моего поведения и были какие-то рациональные причины, я либо сама их не осознавала, либо не видела потребности что-либо объяснять.

«Это мой ящик, и я могу делать с ним, что хочу!» — раздраженно сказала я.

Не произнося больше ни слова, я обернула ящик бумагой, обвязала, подложила под ленточку свою визитку, после чего поспешила к трейлеру Миллеров и сунула подарок им в дверь.

Почти всю дорогу домой мы молчали, опасаясь, что слова только усугубят наше взаимное непонимание. Под вечер, когда темнота и холод усилили царившее между нами напряжение до предела, я нарушила тишину:

«Помнишь тот момент, когда Салли заметила ящик и впервые прикоснулась к нему? Помнишь, как озарилось ее лицо? Мне подумалось, что, если вещица достанется ей, возможно, она будет хоть ненадолго выныривать из депрессии и постепенно поправится. Иногда бывает, что от одного дуновения угасающий уголек едва зардеется, а подуй несколько раз — и огонь оживет.»

«Веришь в сказки... ей-богу, как маленькая!» — отрезал Ларри. — «Могла бы с таким же успехом подарить ей одного из своих самодельных плюшевых мишек. Без толку это все. Салли уверена, что судьба играет с нами в игру под названием «жизнь» краплеными картами. Депрессия — ее способ выйти из игры. Рано или поздно она закончит в одном исключительно веселом заведении.»

Слова Ларри посеяли в моей душе сомнения, которые со временем усугубились, поскольку я не получила от Миллеров ни слова благодарности — вообще никакой весточки. Однако почти год спустя, вернувшись домой, я увидела наш драгоценный ящик на столе в прихожей. Очевидно, муж специально поставил его там, чтобы я сразу заметила, когда войду.

«Доставили сегодня днем», — сказал Ларри. — «Посылка адресована нам обоим, так что я ее распечатал. Там еще письмо, но думаю, вскрыть его должна ты.»

Я разорвала конверт и прочла вслух:

««Дорогие Кэтлин и Доктор!
Понимаю, следовало написать вам гораздо раньше, но, прочитав мое письмо, вы поймете, почему я не сделала этого, — и, надеюсь, простите.

Я едва помню, как Ал вручил мне ваш подарок. Сняв обертку с ящика, я тут же забыла о нем и погрузилась в свое привычное одиночество. Но наутро первое, что попалось мне на глаза после пробуждения, был ящик. На него падал пробивавшийся из-за занавески лучик света — словно прожектор, выхвативший из темноты единственного актера посреди пустой сцены.

Простота очертаний этого предмета и изысканная тонкость работы краснодеревщика растормошили мой помутненный ум. Я откликнулась на зов красоты и стала играть с ящичками, замочками, защелками и крохотными рукоятками, зачарованная продуманностью и безукоризненностью исполнения каждой детали.

Торопливо одевшись, я впервые после начала болезни — да, теперь я уже могу посмотреть правде в глаза и признать, что была больна, — отправилась за покупками. Я купила для своей новой игрушки воск и ткань, чтобы ее полировать, и с тех пор ходила по магазинам ежедневно — за перьями, бумагой, тушью.

Я исследовала новые места, знакомилась с людьми и снова начала писать стихи. Когда несколько недель спустя мы вернулись домой, я отправилась в библиотеку, набрала книг о японском искусстве и ремеслах и много узнала о ящике и о секретах мастерства японских краснодеревщиков.

А еще меня очаровали труды Лафкадио Хёрна, английского литературоведа, который в начале XX века иммигрировал в Японию, женился там и до конца жизни занимался переводом японских народных сказок, легенд и классической литературы.

В одной из переведенных им легенд рассказано о Хорай ~ месте, где не бывает зимы, никогда не вянут цветы и люди всегда улыбаются, поскольку они молоды сердцем. И я назвала свой ящик «Хорай».

Я стала регулярно ходить в музей в Сан-Франциско, где еще больше узнала об искусстве и культуре Японии. Теперь я даже выступаю в музее с лекциями. Ал вернулся на работу, а у меня за всеми этими занятиями (новое хобби, работа в музее, домашние обязанности) не осталось ни времени, ни сил на депрессию. По-видимому, именно в в тот момент, когда жизнь моя вновь наполнилась радостью, и нужно было вам написать... но тут я обнаружила, что беременна.

Мои старые страхи и сомнения вновь выплыли на поверхность, и я решила повременить с письмом. Так или иначе, в ноябре у нас родилась девочка ~ теперь ей два месяца. После этого я наконец полностью освободилась от прошлого и теперь могу писать вам без малейшей фальши, с искренней благодарностью.

У меня часто возникал вопрос, почему вы решили отдать мне ящик. Что это было? Жалость? Неосознанный порыв? Нет, не может быть. Затем я узнала: Хорай также называли «шинкиро», что означает мираж, или неосязаемый образ. И тут до меня дошло, что вы интуитивно ощутили нечто неосязаемое... почувствовали, что может сделать ваш подарок. Я возвращаю вам ящик «Хорай». И дело отнюдь не в том, что он мне разонравился, — нисколько! Просто нужно, чтобы эта вещь была у вас под рукой на случай, если она сможет спасти еще одну гибнущую душу. Если же этого не произойдет, пусть «Хорай» служит вам напоминанием о нашей счастливой встрече.

С благодарностью, искренне ваша, Салли Р.5. Свою дочку мы назвали Кэтлин.»

Когда я дочитала письмо, мои щеки были мокрыми от слез. Ларри отвернулся, якобы для того, чтобы протереть очки на свету, но мне показалось, что его глаза тоже не остались сухими, несмотря на врачебный опыт и скептическое отношение к миру. И теперь, всякий раз, когда мы собираем «Зевса» в дорогу, особенно на Рождество, муж напоминает, чтобы я не забыла взять с собой «Хорай».

«Это прекрасный символ человечности и доброты», — говорит он.

«К тому же ящик для письменных принадлежностей занимает меньше места, чем рождественская елка.»

Кэтлин Подольски

Это подлинная история.
Имена и характеристики героев изменены для сохранения их анонимности.

 
КренделекРу - сайт ценителей тонкого юмора.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru