«Я понял, в чём ваша беда: вы слишком серьёзны.
Умное лицо — это ещё не признак ума, господа.
Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица.
Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!»

Карл Фридрих Иероним барон фон Мюнхгаузен

Последний танец

С одной из моих главных домашних обязанностей в детстве был сбор дров. Мы с папой регулярно ходили в лес рубить и пилить сухие деревья. Это настоящая мужская работа. Я чувствовал, что мы — могучие лесорубы, делающие свое дело, чтобы согреть свои дома и своих женщин. Там я учился быть добытчиком. Прекрасное чувство!

Иногда, подзадоривая меня, папа говорил, что я не смогу разрубить старый узловатый ствол, допустим, пятьюстами ударами. Как же я старался! В большинстве случаев у меня получалось... думаю, отец специально называл число ударов с запасом: ему нравилось видеть радость и гордость на моем лице, когда с последним могучим ударом (четыреста девяносто девятым) ствол наконец разваливался пополам. Потом с сопливыми от холода носами мы тащили санки с дровами домой, предвкушая сытный обед и тепло очага.

Когда я учился в первом классе, мы с папой частенько вместе смотрели по вторникам вестерны: Уайетт ЭрП) Шайен, Маверик и Сахарная Голова... Папа убеждал меня, что знавал этих персонажей лично. И я ему верил — ведь он всегда мог предсказать дальнейшее развитие событий фильма. До чего же я им гордился: мой папа — настоящий ковбой, объехавший все прерии верхом на скакуне бок о бок с настоящими героями!

Когда я рассказывал об этом одноклассникам, ребята смеялись, — дескать, твой отец тебя дурачит. Защищая его честь, я затевал драки, и однажды меня весьма здорово поколотили. Увидев мои порванные штаны и разбитую губу, учительница стала допытываться, что произошло. Слово за слово... в общем, папе пришлось сказать мне правду. Стоит ли говорить, что я был страшно разочарован... но любить его меньше не стал.

Когда мне было лет тринадцать, отец увлекся гольфом и я стал его кадди (Мальчик, который подносит клюшки для игроков). Время от времени он позволял мне ударить по мячу. В результате я влюбился в эту игру и со временем научился неплохо играть. Иногда папа брал в гольф-клуб двух своих приятелей, и мы играли два на два. Когда мы с отцом выигрывали, я был на седьмом небе, потому что мы — команда.

Больше всего на свете папа с мамой любили танцы (хотя нет, на первом месте у них все-таки были мы, дети, а танцы — на втором). Другие танцоры прозвали маму с папой Марвином и Максимой — «М & М», великая парочка танцплощадки.

Когда родители танцевали, на их лицах светились улыбки. Мы с сестрами, Нэнси и Джулией, тоже не пропускали ни одной свадьбы — непременно ходили поплясать. То-то веселья было!

Так повелось, что по воскресеньям после церкви мы с отцом всегда готовили завтрак. Поваривалась овсянка с изюмом, мы вдвоем отбивали чечетку на полу, который мама перед этим полировала до блеска. Но она никогда не жаловалась.

По мере того как я становился старше, мы постепенно отдалялись друг от друга. В старших классах я все больше времени тратил на внеклассную деятельность и дружил в основном со спортсменами и музыкантами — мы участвовали в соревнованиях, играли в школьной группе и бегали за девочками.

Помню, как обидно мне было, когда отец начал работать по вечерам и больше не мог приходить на мои концерты и соревнования. Я сердился: «Ты еще меня узнаешь! Я все равно буду лучшим, даже несмотря на то, что тебя рядом нет».

В конце концов я стал капитаном команд по хоккею и гольфу, но папа все равно не пришел ни на одну из моих игр. Мне казалось, что, лишенный отцовского внимания, я вынужден в одиночку вступать в суровое противоборство с жестоким миром. Папа был нужен мне. Неужели он этого не понимал?

Со временем выпивка стала для меня неотъемлемой частью общения. Теперь папа казался мне уже не героем, а просто одним из многих людей, которые не способны понять мои чувства и трудности. Иногда, немного выпив во время совместных застолий, мы с ним как будто становились чуть ближе друг другу, и все же прежние чувства больше не возвращались. С тех пор как мне исполнилось пятнадцать, мы ни разу не сказали, что любим друг друга. Целых одиннадцать лет!

А потом грянуло... Однажды, когда мы с отцом собирались на работу, я заметил шишку на его горле и спросил;

«Пап, что это?»

«Не знаю. Пойду сегодня к врачу, спрошу», — ответил он.

Тем утром я впервые увидел папу испуганным. Врачи диагностировали рак, и в течение следующих месяцев я день за днем наблюдал, как он понемногу умирает. Происходящее плохо умещалось у него в голове — отец привык думать, что у него безупречное здоровье. Было тяжко наблюдать, как семьдесят пять килограммов его мышц истаивают до пятидесяти двух килограммов кожи и костей. Я пытался с ним сблизиться, но папа был слишком погружен в свои мысли, чтобы думать обо мне и о наших чувствах друг к другу.

Так было вплоть до рождественской ночи. Тем вечером я приехал к отцу в больницу и встретил там маму с сестрами, которые пробыли у него весь день. Я остался присматривать за папой, отпустив их домой отдохнуть. Когда я вошел в палату, он спал. Я сел в кресло возле его кровати. Время от времени папа просыпался, но был настолько слаб, что я едва слышал его речь. Приблизительно в полдвенадцатого меня начало клонить в сон, и я улегся на стоявшую в палате кушетку. Меня разбудил папин голос:

«Рик! Рик!»

Привстав с кушетки, я увидел, что папа сидит на кровати; в его глазах светилась решимость.

«Хочу танцевать. Танцевать сейчас же», — заявил он.

Поначалу я не знал, что делать, но папа настаивал:

«Я хочу танцевать. Сынок, пожалуйста, давай потанцуем.»

Я подошел к его кровати, склонился к нему и спросил:

«Ты хочешь станцевать со мной, папа?»

Это было чудо. Мне почти не пришлось помогать ему встать с кровати. Должно быть, Сам Бог вдохнул в него силы. Взявшись за руки и приобняв друг друга, мы закружились в танце по палате.

Еще ни один писатель не нашел слов, которыми можно было бы описать то, что тогда происходило между нами. Казалось, в те мгновения вместилась вся наша жизнь. Чечетка, охота, рыбалка, гольф — мы заново переживали все это. Времени не существовало. Нам не нужен был проигрыватель или радио, потому что в нас самих звучали все мелодии мира — и те, что были написаны прежде, и те, которые людям еще предстоит создать.

Маленькая больничная палата стала для нас просторнее любого танцевального зала. Папины глаза озарились печальной радостью. Мы танцевали, танцевали, и наши глаза были полны слез. Ведь мы прощались!

Потом я помог отцу добраться до постели, потому что сил у него не осталось совсем. Крепко пожав мою руку, он посмотрел мне в глаза и сказал:

«Спасибо, сынок. Я рад, что ты оказался рядом со мной сегодня. Это очень, очень много для меня значит.»

Он умер на следующее утро, на Рождество. Тот последний танец был Божьим подарком нам на праздник — дар счастья и мудрости, дар понимания того, сколь велика может быть отцовская и сыновья любовь.

Папа, знай, я люблю тебя и с нетерпением жду того дня, когда мы станцуем с тобой на балу у Господа.

Рик Неллес

 
КренделекРу - сайт ценителей тонкого юмора.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru